О Вере Ивановне Прохоровой
aptimofeevsky
Пришло большое горе. Не стало Веры Ивановны Прохоровой, нашей дорогой и любимой Верочки. Тяжело справится с такой потерей в то сумеречное и тягостное время, которое мы сейчас переживаем. Вера Прохорова была для всех нас большой поддержкой. Да не только для нас, на всех этапах своей долгой жизни она становилась ангелом хранителем лучших людей России. Человек ясного ума, безграничной любви к людям и высочайшей культуры Вера Ивановна несмотря на все мерзости нашей жизни обладала свойством видеть доброе и светлое. Каждая встреча с ней была подарком судьбы, а если не получалось встречи, достаточно было знать, что она живет где-то рядом, и легче дышалось. Прощай, любимая, тебя нам будет не хватать ежедневно.
Вера Ивановна Прохорова, дочь последнего владельца Трехгорной мануфактуры, принадлежит одному самых известных родов купцов и промышленников, наладивших текстильное производство и основавших фабрику. По материнской линии она в родстве с Гучковыми, Боткиными. Всю жизнь Вера Ивановна проработала в Московском институте иностранных языков. В пятидесятом году по доносу была арестована за неосторожные слова и пять лет провела в лагерях ГЛУАГа. Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Девятый день
Летом 61-го года я на что-то или на кого-то обиделся.

Сегодня догорел закат,
С ним молодость моя сгорела,
И улыбаться невпопад
Мне вдруг смертельно надоело.
И без особенных причин,
Как в дни большого расставанья,
Несбывшегося палачи,
Пришли ко мне воспоминанья… и проч..

Как в дни большого расставанья – через три месяца умерла Ирина. Знал бы я, что эти строки таят в себе промысел Божий, что они мне предвещают…
Через несколько лет я написал стихотворение «Хиросима»:

…Я видел облак грибовидный
Не над Гоморрой и Содомом,
А над моей краиной ридной,
А у себя в саду за домом…

Стихотворение было написано за семнадцать лет до Чернобыльской катастрофы, и для меня «Хиросима» была символом сталинщины. Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Восьмой день
Случилось чудо. После недавнего снежно цунами в Матвеемском все убрано. Асфальт на удивление чист и сух, как летом. Нет даже следов льда и снега. Можно дышать, бродить по бывшему поселку, глазеть на свежевыстроенные дома монстры. И даже играть в маленькую русскую рулетку. На переход улицы отмерено 7-9 секунд. Для меня это маловато, но я успеваю.
Пятьдесят шесть лет тому назад, первого мая я направился на дачу к С.. На Казанском вокзале цыганка мне наворожила: сейчас встретишь женщину, она станет твоей женой, но тебя ждет несчастье. У С. Я встретил Петю Якира и Ирину. Меня ждало счастье с лицом черноволосой смуглянки. Read more...Collapse )

Реплика между днями
aptimofeevsky
Вчера в "Игре в бисер" Волгина некто с сияющим лицом сообщил нам, что Есенину нечего было сказать, а слава к нему пришла, потому что он почвенник.
Это о поэте, который в начале жизни написал: "...от луны свет большой прямо на нашу крышу...", а в конце - "...предназначенное расставание обещает встречу впереди..." и на смерть Ленина "...его уж нет, а те, кто вживе, а те, кого оставил он, страну в бушующем разливе спешат заковывать в бетон. Для них не скажешь: "Ленин умер!" Их смерть к тоске не привела, еще суровей и угрюмей они творят его дела...".
Цветаева говорит, что Есенин "посредник, глашатай, вожатый времени... самый прямой провод", т. е. напрямую получающий посыл оттуда. Рейн просто утверждает, что Есенин гений. Как же после всего этого можно было додуматься до того, что поэту нечего было сказать.

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Седьмой день
«...С утра в ушах какой-то шум, он в памяти иль грезит, но почему ему на ум все мысль о море лезет. Когда сквозь иней на окне не видно света божья, безвыходность тоски вдвойне с пустыней моря схожа…» Это Пастернак писал обо мне. Налицо и иней на окне, и тоска, а страсть моя к морю безмерна. В прошлом году составил книгу «Я стану морем». Там порядка тридцати стихотворений, все исключительно о море. Какое-то время казалось, что книга готова, но сейчас понял, что все это несколько механистично, и надо отложить в сторону, а потом продолжить работу. Но мысль о море все время лезет на ум. Момент, когда едешь, едешь в поезде, и вдруг открывается синий мир без края и конца – чудо, к которому привыкнуть невозможно. Первый стих о море в четырнадцать лет. Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Шестой день
Я не понимаю, почему именно в Подмосковье с такой дикой скоростью мчатся машины, словно они гоночные модели класса «А». В Переделкино меня остерегал постоянно, хватая за руку, Корчевский. Здесь, в Матвеевском, я сам боюсь шаг шагнуть. Свидетели говорят, что бедный Толя Гребнев долго-долго стоял с противоположной стороны от Дома ветеранов, всего в десяти шагах от ворот. Стоял в странной задумчивости. Вдруг подхватил свой саквояж, ступил на шоссе и тут же попал под колеса летящего без оглядки лихача.
Я бывал в Матвеевском десятки раз, но все, что вижу сегодня, мне не знакомо. Шкандыбаю, скольжу, вязну в снегу. Вот здесь был киоск, тут овощная лавка. Нет киоска, нет лавки. Не осталось ничего из того, что я помнил. И это, как говорит моя дочка, грузит. Представляю мысленно Париж, Рим, Барселону. Представляю всю эту красоту и думаю с благодарностью, как же они хранят и берегут старину. Стабильность! Не здесь ли собака зарыта? Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Пятый день
Убиваю время. Опять брожу по коридорам. За окнами зима, вступившая в полную силу. Снег валил двое суток без перерыва. Ель, стоящая во внутреннем дворике в наряде невесты невероятно красива. В который раз убеждаюсь, что гармония, сотворенная природой, превосходит красоту, созданную человеческими руками…
Мне все время хочется написать, как рождается стихотворение, а вместо этого я рассказываю, что вокруг, да около. Скорее всего, объяснить этот сакральный акт невозможно. Когда-то у меня были такие стихи: Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Четвертый день
Господь, выстраивая человеческую судьбу, закручивает интригу покруче Шекспира или Достоевского. Я обещал рассказать о стихе «Ты как за тысячу веков…» и задумался над тем, как история, связанная с написанием этого стихотворения во многом определила всю мою жизнь. Задумался и отложил дневник. Решил взять тайм-аут. Время тут же остановилось. Я не знал, куда приткнуться. Стал бродить по пустынным темным коридорам. Минуя выставку эскизов Эзенштейна, дошел до места, где по моим предположениям, жили Тарковский и Татьяна Алексеевна. Но опять остался в неуверенности – то ли те двери, то ли не те. Грустно. Зашел к сестре, попросил смерить давление. Сестра сказала, что на меня жалуются, я громко включаю телевизор. Я громко не включал. Но все равно неприятно, глупость какая-то. Вернулся в номер, стал дозваниваться до С., той самой, кому посвящены стихи. Дозвониться не смог. Позвонил ее внуку, внук сказал, что все в норме, просто квитанция о задолженности пришла слишком поздно, и телефон временно отключили. Это верно, так бывает. Но я то знал, что женщина одинока, тяжело больна и почти неподвижна. Можно ли сказать – в норме? Впрочем, осенняя бесприютность, неустроенность и сиротство старости, действительно, норма. В этом смысле внук прав. Так ничего и не написав, я прилег вздремнуть.
Хотел как можно больше о стихах, как можно меньше о себе. Но на «тысяче веков» споткнулся. Тут все наоборот. Иначе не получается. Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Третий день
«…Не было гостей, да вдруг нагрянули…», - говорил Рубцов. Нагрянули и отпрянули. Упорхнула моя Наташечка, уехали друзья. Я работаю за столом, временами выхожу на балкон вдохнуть воздуха, посмотреть на божий мир. Прямо передо мной огромные безобразные дома. Но можно опустить голову, тогда виден двор – зеленая трава, украшенная снежными загогулинами. Слева приземистая раскидистая яблоня со множеством светло-зеленых плодов, а справа огромное старое дерево – верхушка уходит куда-то вверх, а ветви подступают прямо к балкону, и на ветвях опять же тьма яблок нестерпимо красного цвета. Представьте себе, что ягоды подбитой морозом рябины доросли до яблочного размера. Вот такой цвет. Наступила зима, а яблоки так никто и не убрал. Ощущение неправильности вызывает чувство дискомфорта. В голове все время звучит «…без божества, без вдохновенья…». Я никак не мог понять, почему привязалась эта строка? Read more...Collapse )

Двенадцать дней в Матвеевском
aptimofeevsky
Второй день
Вчера и сегодня один. Один в комнате. Один в пустом зале за столиком что-то лопаю. Но вот приехала Наташечка, друзья, и стало весело. Отправились в «Руссич», выпили французского вина. Потом забрались в зимний сад. Полутьма. Цветы в больших горшках, разноцветные лампочки. Саша играл на фортепьяно, я читал Лермонтова. Короче, сумерничали, и было уютно. Да, главное – нашлись каштаны. Я, старый лох, смотрел не туда, видел нее то. Наташа помогла мне найти деревья. Оба каштана целы. Один дал мощную вторую ветвь, правильнее сказать, второй ствол, прямо от корня. Удивительно, но, говорят, так бывает. Я боялся, что они погибли, и у меня отлегло от сердца.
Но пора вернуться к теме снов. Посвященный Майе Улановской стих приснился мне во сне. Вот это сочинение, неизвестно, как сочиненное:

Когда ночную темь итожа,
Чуть-чуть затеплилась заря,
Как оказались мы похожи –
Два одиноких фонаря.
Read more...Collapse )

?

Log in

No account? Create an account